Мальчик из гетто

***

Беня Шиц среди родственников в начале 1960-х годов«Мой дедушка Рэувэн и бабушка Чарна по линии мамы, – продолжает Беня свой рассказ, – имели двенадцать детей и проживали в селе Голошница всё того же Сорокского уезда. Жизнь их была тяжёлой, поэтому ещё до войны три брата и сестра мамы уехали в далёкую Бразилию. Моя мать вышла замуж в 1936-м. Я родился в 1938-м, когда казалось, что жизнь начала постепенно налаживаться. За пару дней до войны у матери родился ещё сын, мой брат. Я не помню даже, или родители успели дать ему имя. И вот грянула война. Отец отвёз маму с двумя детьми в Голошницу к деду Рэувэну. Там уже собрались все остальные братья и сёстры матери. Отец ушёл в советскую армию. Уже в первые дни войны немцы и румыны вошли в Голошницу, собрали всех евреев в общественное здание, продержали там пару дней и отправили в Рубленицкий лес. По плану нацистов всех евреев следовало расстрелять. Но окончательного приказа тогда ещё не было. По рассказам моей матери, всех выстроили в ряды возле какого-то оврага, всё было готово к расстрелу, но в последнюю минуту пришло новое указание, и нас оттуда погнали в новый сборный пункт Вертюжаны, где уже собрались тысячи евреев со всей округи. Евреи были отделены от остальных жителей, им запрещали контакты с местным населением. В Вертюжанах мы пробыли продолжительное время. Там нас в один день распределили в две колонны. Одну колонну направили в сторону Рыбницы, её полностью расстреляли по дороге (в этой колонне были брат мамы Хоскл со своей семьёй и детьми). Другой колонне предстоял долгий и мучительный путь на Украину. Конечным пунктом, куда прибыла часть колонны, в которой находилась моя семья, стала деревня Каташин Чечельницкого района Винницкой области. Этот путь из Вертюжан в Каташин,  который можно проделать максимум за два-три дня, у нас продолжался около четырёх месяцев. Мы вышли из дома летом, в июле, а прибыли на место перед Хануккой, в октябре-ноябре 1941-го. Многие по дороге умерли, людей даже не хоронили, а сбрасывали в специальные ямы. И вот когда эта истощённая и голодная колонна прибыла в Катошин, людей распределили жить по конюшням и коровникам – опять же без права общения с местными жителями. Но, конечно, всё же, несмотря на такой запрет, люди ночью выкрадывались из гетто и находили способы достать кусок хлеба или что-то другое из еды – иначе все бы вымерли за короткое время. И, тем не менее, хочу подчеркнуть: осенью в Катошин пришла колонна из Бессарабии, насчитывавшая шестьсот человек, а весной 1942-го, когда люди вышли из конюшен и коровников, их осталось не более двухсот. Основная масса людей: стариков, женщин и детей – умерла зимой 1941-1942-го годов от холода и голода. Там же умерли мой дедушка Рэувэн и бабушка Чарна. Только что родившийся братик тоже умер, но я не помню где: то ли по дороге, то ли в самом лагере-гетто».

***

<<Весной узникам гетто, оставшимся в живых, разрешили разместиться в школе и домах у крестьян. Люди передвигались уже свободнее, могли заработать на хлеб и другие продукты. Весной помогали крестьянам в сельском хозяйстве: работали на огородах и в поле, а осенью помогали убирать урожай. Я себя помню примерно с пяти лет, когда с мамой, двоюродными братьями и их матерями я собирал остатки урожая: картофель, кукурузу, свёклу. Зимой (а зимы тогда были холодные!) моя мать и её сёстры по вечерам вязали свитера, носки, варежки, а мы, дети, помогали им. Мои двоюродные братья, которые были старше меня, научились вязать лучше своих мам. Я же был «подсобным рабочим»: распутывал клубки. Днём наши мамы ходили по крестьянским домам и обменивали всё на хлеб и шерсть для того, чтобы продолжать работу.

Так прошло три года, пока советская армия не освободила нас весной 1944-го. Обратный путь пешком продлился всего несколько дней…».

В заключение Беня Шиц пишет: «В нашей быстротечной жизни, где ты как бы постоянно занят: сначала – в школе, потом – в институте, на работе, в семье, воспитывая детей и внуков, – вроде бы некогда тебе оглянуться назад, задуматься, вспомнить пережитое. Теперь, когда ты сам уже достаточно взрослый, иной раз задумываешься: а ведь почти не разговаривал на эту тему с мамой и другими родными. Как-то она замалчивалась – сам не знаю, по какой причине. А ведь люди тогда жили, ежедневно сталкивались с трудностями, но испытывали также отдельные минуты радости и даже счастья. Люди помнили все эти события, потому что были их активными участниками…».

Некоторые подробности тех трудных лет  можно узнать из устного рассказа Бени Шица, записанного на диск, и рассказа его матери, оформленного в виде документа  работниками мемориального комплекса «Яд ва-Шэм». Эти материалы будут храниться вечно в этом всемирном иерусалимском центре Скорби и Героизма.