Как я выиграл у Фишера

Из моего заокеанского далека, из Бостона на Атлантике, незабвенные Сороки, город моего бессарабского детства, видится мне как сверкающая на солнце шахматная доска с фигурами из белого известняка, тёмного гранита, агата, а может, и вовсе из сказочных камней. Округлые башни по четырём углам Сорокской крепости, белеющей над Днестром, похожи на колоссальные шахматные ладьи. Квадраты белокаменных домиков стоят бок о бок с тёмно-зелеными квадратами виноградников, вишнёвых садов, орешников. А какие королевы ходят по чёрно-белым клеткам - смуглые цыганки в цветастых длинных юбках, молдаванки с искрящимися глазами-вишенками и, конечно, черноокие еврейские девушки библейской красоты!

Но пусть вам не покажется, что старые Сороки были ареной шахматных битв. Нет, в шахматы умели играть считанные люди. Кое-какие врачи, учителя. Но, откровенно говоря, эта публика больше играла (если играла!) - то в покер. Что касается цирюльников, те резались в нарды, подбрасывая чёрные костяшки. А вообще-то сорочане тогда играли редко. Время было послевоенное, пахнувшее не выветрившимся порохом. У раненых ещё не все раны зажили, голодные ещё не наелись досыта, скорбящие ещё не выплакались по тем, кто не вернулся с фронта, кто погиб в гетто, в лагерях, в эвакуации.

А нам, сорокским мальчишкам, подранкам недавней мировой войны, жилось привольно и лихо. Каждый день приносил новшества, а то и радости. Чего стоит такое чудо, как отмена хлебных карточек. Это значило, что можно запросто придти в магазин (конечно, выстоять длинную очередь - не без того) и купить не карточную пайку, а коммерческую буханку. И не было больше опасности - потерять хлебные карточки, что считалось несчастьем из несчастий. По украденным у них продовольственным карточкам женщины голосили, как по покойнику.

Как ни очищали наш город от руин, не обезвреженных вовремя мин и завалявшихся снарядов - мусора войны - оставалось впрок на долгие годы. Этими гильзами, порохом, взрывателями мы играли. Опять же мальчишкам выгоднее: чем рискованней игрушка, тем привлекательней игра. Рассказывали в Сороках о парнишке лет двенадцати (сам я его не знал), что юный этот искатель приключений стоял на крутом берегу Днестра, держал в руках не то гранату, не то минный взрыватель, причем ковырял эту штуковину гвоздём. Грянул взрыв. Мальчик не сразу упал. Подобно герою одного из фильмов о войне, он, окровавленный, из последних сил запел «Соловей, соловей, пташечка...», после чего скатился с кручи к воде, изрешёченный осколками.

На пыльной утоптанной площадке возле крепости, охваченные футбольным азартом, подростки гоняли тряпичный мяч. Изяществом маневра, напором и меткостью удара выделялся среди них будущий философ Гриша Ентелис. Смуглого маленького Яшу Барзаха называли Барзачок. Хотя ростом не вышел, была у него примета, внушавшая, можно сказать, почтение: чернявый Барзачок совершенно поседел, когда ему было лет десять.

Вместе с матерью и тётей он провёл годы войны в гетто за Днестром, потом - в концлагере. Но не с обречённостью седого лагерника - с задором беззаботного мальчишки гонялся Барзачок за тряпичным мячом, покрикивая на неуклюжего вратаря своей команды, когда тот пропускал очередной гол:
- Эх ты, вратарь-дырка! Позоришь мои седины, да?

Помню, что бегал за этой братвой ещё один умненький шкет - голубоглазый, рыжий. Разное толковали про него. Как-то я подслушал разговор моей мамы с её подругой Раей Плопской - той самой, что решила выйти замуж за незрячего Яшу Плопского ещё до того, как он вернулся домой, в Молдову, из госпиталя, и даже до того, как Рая вообще познакомилась с ним. Влюбилась Рая по фотографии, которую видела у Яшиных родственников. Женщина она была нервная, ревнивая, даже погибшему мужу не могла забыть, что заглядывался (или ей казалось?) на других баб. Поэтому ранение Яши Плопского - от взрыва мины свет навсегда померк в его глазах - для Раи было лишь дополнительным достоинством.

Так вот - из перешёптывания мамы с Раей получалось, что этого Рыжика его мамаша прижила в гетто - от немца. И немец тот вроде помог ей выжить. Если бы не он, кто знает, вернулась бы мать шкета домой цела и невредима или осталась бы лежать где-нибудь во рву, под мягким перегноем лесного урочища. (С давних погромных дней, со времён казачьих набегов с разбоем и насилием у чадолюбивых евреев сохранилось присловье с привкусом великодушия и горечи: «Даже если оно от казака, пусть живёт чадо!») Ближайшая родословная Рыжика и для мальчишек не составляла тайны. Порой они его шугали открытым текстом:
- Фрицево отродье! Дуй отсюда!
Но гораздо чаще разрешали участвовать в футбольных баталиях, снисходительно подбадривая:
- Бей точнее, арийский сверхчеловек! В нижний угол ворот!

В ту пору в Сороках только-только появился городской транспорт с претензией на цивилизованность. От базара у подножья горы до Нагорной части стали курсировать два свежепокрашенных автобуса, больше похожих на старомодные кареты. Мальчишки садились в автобус единственно удовольствия ради, брали с собой и рыжего шкета - пусть и он прокатится до Цыганской слободы.