След в жизни

(отзыв на воспоминания братьев Плопских)

Я только что закончил читать воспоминания братьев Плопских, Вили и Лазаря, и они меня глубоко взволновали. Можно судить-рядить об их, Плопских, приоритетах (к сожалению, я это тоже слышал!), но им не откажешь в искренности. Казалось бы, Виля рассказывает о нескольких эпизодах периода войны, но ведь, в первую очередь, это могут понять, почувствовать, пережить люди, которые сами прошли через это горнило.

Мы с Вилей - ровесники. И когда он вспоминает эвакуацию, такие же ситуации были и у нас. Я вспоминаю день, когда эшелоны стояли до горизонта и много-много часов не двигались с места. А мы тоже были голодны. И разнёсся слух, что на какой-то станции дают кашу. И брат моей матери, дядя Иосиф, схватил ведро и с группой людей пошёл на эту станцию. Прошло много часов, а их всё нет. И, наконец, они появились с полными вёдрами. Я не помню, какое расстояние отделяло их от эшелона. Но вдруг он тронулся. И люди в смятении вылили содержимое вёдер. А эшелон остановился и простоял ещё много часов. Нам было не очень смешно. Я иногда в шутку называю то, что с нами произошло на Кубани, «боевым крещением». Нас судьба забросила в станицу Рождественскую. Жили мы в доме у одной казачки. Мама работала в колхозе. А казачка каждое утро вместо доброго утра говорила моей матери так: «Слушай, жидовка, уезжайте! Не уедете - мы вас всё равно прирежем!». И это - каждый день, без выходных.

Потом немцы где-то перешли в наступление, и мы двинулись дальше. Правда, маме дали два мешка муки. Мы попали на большую узловую станцию Тихорецкая. Где-то немцев остановили, и мы прожили на этой станции полгода. В один из дней у моей мамы родилась замечательная мысль: отвести меня в школу. Я окончил 1-й класс. Мне было восемь с половиной лет. Заводят меня в кабинет директора. Я это лицо запомнил на всю оставшуюся жизнь: красивое, улыбчивое, доброжелательное русское лицо. И он начинает спрашивать таблицу умножения, а я не помню. И тогда он укоризненно говорит: «Как тебе не стыдно? Ты во 2-й класс собираешься, а таблицы умножения не знаешь!». Берёт меня за руку и ведёт в класс. Урок уже шёл, и я где-то сел. Звонок на перемену. Я, ничего не подозревая, выхожу во двор. Вдруг повис крик: «Жид пархатый!», - и меня начали бить все классы. Что всё, что я рассказываю, - это не плод моего богатого воображения, говорит следующее. Вероятно, окно директорского кабинета выходило во двор. Он выскочил и вытянул меня из этой «кучи малы» и привёл в учительскую. Учителя меня окружили и стали успокаивать. А в учительской был рукомойник, и над ним висело зеркало. И когда меня подвели, я увидел не своё лицо, а сплошное месиво. Меня опять повели в класс. Вы догадываетесь, что я больше не выходил. Но уроки кончились, а я из класса не выхожу.

Что касается воспоминаний Лазаря: они поражают своей непосредственностью, честностью, взыскательностью. Они, прежде всего, раскрывают душу автора и показывают, какие ценности ему дороги. Всё, что он написал о Григории В. Цуркане, очень точно отражают жизненную позицию, прежде всего, Лазаря. Я знал эту семью. 9 лет я проработал с Виталием В. Цурканом в медучилище. Все штрихи очень точны.

А «Слово о Маме» говорит о широте души, об огромном тепле, которое переполняет Лазаря.

Михаил Бурман
Нью-Йорк
10.10.2007