Потерянный мир. Часть 2-я

Семён Нувельман
Матвей Штицман

 Хроника городка Вертюжаны -
одного маленького еврейского местечка на севере Бессарабии

От редактора. Во второй части воспоминаний многие имена и события повторяются. Сначала я думал убрать эти повторы, но заметил, что сам текст воспоминаний зачастую из-за этого становится беднее. Многие имена во второй части не просто повторяются:  авторы, благодаря тому, что у читателя эти имена уже закрепились в памяти, позволяют себе углубить и расширить наши представления о героях местечка Вертюжаны. Поэтому, как правило, я решил оставить все повторы имён на тех же местах, где они и были во второй части рукописи. Ещё раз повторяю, что Матвей Самойлович Штицман, проживающий ныне в Хайфе, перевёл на русский язык воспоминания Семёна Осиповича Нувельмана, написанные на идише, и недавно переслал их мне со своими собственными воспоминаниями и дополнениями. Всё это я только литературно обработал, добавил примечания и теперь предлагаю вниманию заинтересованных читателей. Надеюсь, что многим людям это будет интересно!

Давид ХАХАМ
Май 2009

Ой ва-авой (Спаси и сохрани!)

Часть вторая

Вертюжаны (в середине ХIХ века - Д.Х.), - продолжает рассказывать Семён Нувельман (С.Н.) - были заброшенным местечком на бессарабской земле, расположенным далеко от большого города. Но со временем городок немного разросся. В нём стало больше жителей. Приехали новые люди. Постепенно они соорудили магазины, лавки (торговые! - Д.Х.), ларьки, начали торговать, завезли товары, материалы и прочее. Для этого нужны были средства (деньги): надо было брать в долг и возвращать долги в срок. Евреи «развернулись»: кто немного прибавил к первоначальному капиталу, кто всё потерял. Часть евреев решила эмигрировать в другие страны (больше всего - в Америку!), часть - просто уехать на заработки. Оттуда, издалека, писали письма, а родные каждый день ждали эти письма. Они писали, что, слава Б-гу, «мы делаем здесь жизнь» («Мыр махн ду а-лэбм!» - чисто еврейское выражение! - Д.Х.). Евреи Вертюжан работали в пошивочных мастерских и пришивали пуговицы или петли, собирали цент к центу, чтобы отправить семье (или жене) несколько долларов (слово это произносили с ударением на втором слоге! - Д.Х.), чтобы она (семья или жена) могла купить кусочек хлеба детям.  

Годы проходили, люди старели. Некоторые вертюжанцы искали счастья в других местах, например, в Перу, теряли там деньги, беднели, не имели, к кому обратиться за помощью, чтобы одолжить даже на хлеб. Продавали всё, что у них было, даже свадебные украшения, уезжали из этого места  искать счастья по миру, становились «педлерами» (бродячими торговцами), продавали, ходили по домам и предлагали товар, который часто даже и не годился для продажи. Некоторые из них продавали товар хозяина, присваивали его деньги, пускали  слух, что их ограбили, и удирали домой, а затем уже сами становились хозяевами лотков. Некоторые жили вечной боязнью преследования кредиторов. Снова нужны были деньги, одалживали, чтобы вексель оплатить,  снова одалживали - и так в бегах всю жизнь без отдыха. Нужна была «парнуса» (заработок на идише - Д.Х.). Родители старели, а дети росли, бездельничали, не знали, что делать, чем заняться, куда обратиться. Кто-то становился «халуцем» (первопроходцем на иврите), готовился к поездке в Палестину (Эрэц-Исраэль); кто-то подумывал о женитьбе, чтобы получить хорошие деньги (приданое, или на идише - «надын»). И так жизнь «крутилась». Ждали хороших времён, чуда. Но чуда не происходило. Люди старели, а жизнь продолжалась. Ездили в Сороки, чтобы платить в сорокском банке по векселям. С этим нельзя было опаздывать!

***

Звёзды ещё не погасли. Далеко-далеко на небе показывалось, как огонь, солнце. Когда весь мир ещё спал, уже слышны были звонки на лошадях извозчиков. Извозчиками в Вертюжанах руководил Хаскель (на идиш - Хоскель). Его никогда не видели на месте кучера. У него были свои погонщики (извозчики). Ему принадлежали фаэтон и лошади. Сам он был толстый, часы карманные висели снаружи на цепочке. Проживал он на Банной улице, имел нескольких детей, в основном - девочек, не особенно красивых. Жена его была тоже «полной комплекции», и дети были не худые. С поздней ночи стоял он на базарной площади, ездок (кучер, извозчик) уже сидел на облучке фаэтона. Всё уже было готово к отправке, но Хаскель ещё собирал пассажиров. Пассажирам надо рано утром быть в Сороках: кому в банке, кому в больнице посетить больных, кому навестить детей, которые учились в Сороках, и главное - сегодня же возвратиться домой, к ужину.

Ужин - бульон с кашей, кусочек мяса. В ресторан идти - это был «люкс» для вертюжанских евреев. День прошёл - опять слышен звон колокольчиков, фаэтон прибыл, пассажиры выходят из него и расходятся по домам. Извозчики составляли свой, особый, отдельный мир. По субботним дням, когда  солнце сильно грело, все они собирались на ступеньках дома Мэндла Нувельмана, сидели там, вели долгие разговоры - нет, не политические, а свои, профессиональные: о лошадях, о подводах, фаэтонах и прочем.

Проходил кто-то чужой. Извозчикам надо было рассмешить народ, и кто-то из них кричал: «Молодой человек, Вы что-то потеряли?». Прохожий возвращался, начинал искать, не находил. Все смеялись, радовались этой «хохме». Посещали ресторан Шимона, заходили туда для того, чтобы испробовать что-то из еды или напитков, но никогда не пьянствовали.

Хаскель (Хоскель) был местным «ветврачом». Заболела корова или лошадь, поела свежей люцерны, отравилась. Ждали «врача». Приходил Хоскель, вынимал из кармана несколько ножиков. Одним из ножиков пускал кровь у скотины. Присутствовавшие наблюдали и ждали. Но этим лечение обычно заканчивалось.

Откуда был родом Хоскель, мне не известно, но думаю, что он был родственником Элишки - еврейки, согнувшейся от бед и от бедности. Она проживала по соседству, во втором доме. В доме-борделе, как мы его называли. Имела двух дочерей. Одна была замужем за портным. Портной еле держался на ногах. О её муже говорили: «Он не шнадыр, а надыр!» (игра слов: «шнадыр» - портной на идише, а «надыр» - неологизм от русского глагола «надраться», то есть напиться). В таком положении оказалось много вертюжанских бедняков: не было работы, денег, но где напиться - они находили. Вторая дочь Элишки было не замужем, но имела такое же «счастье», как и первая. Вся эта семья пропала, не оставив после себя никаких следов.