От князя Мирского к Гене Зингеру

Истории, статьи и рассказы оригинальных авторов

От князя Мирского к Гене Зингеру

Сообщение sadmin Пт дек 28, 2012 1:32 am

Михаил Хазин
Hazin.jpg
Hazin.jpg (13.14 КБ) Просмотров: 948

Костюжены. От князя Мирского к Гене Зингеру

Костюжены для кишиневцев – аналог клиники Кащенко для москвичей или Бедлама – для давнего Лондона. Проще говоря, дом умалишенных. На советском новоязе – психушка, дурдом.
Но Костюжены – это поселок на окраине Кишинева, а в том поселке – не отдельный дом, целый больничный городок, с корпусами, павильонами, хозяйственными постройками, мастерскими. Больница открылась на исходе 19-го века, многие ее здания ныне рассматриваются как уникальные памятники архитектуры, к которым в свое время приложил руку известный на юге России архитектор Бернардацци. Четко распланированы тенистые аллеи, вымощенные гравием дорожки, аккуратно ухоженные клумбы. В начале 20-го века в оформлении зданий использовалась красная марсельская черепица, красный кирпич, котелец-ракушечник. Лечебница обзавелась многочисленными полями, садом, животноводческой фермой, виноградником. Во дворе вырос фонтан, подключенный к двум артезианским колодцам, над которыми были возведены водонапорные башни. Примечательно, что в свое время в Костюжены оперативно провели электричество и телефон — быстрее, чем во многие губернские учреждения в самом Кишиневе. Без преувеличения можно сказать, что Костюжены стали одной из лучших профильных лечебниц России, рассчитанной на семьсот коек.

Многое изменилось после того, как в 1918 году Бессарабия по советской версии была захвачена (а по версии другой стороны – воссоединилась) с Румынией. Изменилась власть, язык, законы, столица. Но и в румынское время лечебница продолжала использоваться по назначению, – правда, не во всём своем потенциале. В годы Второй мировой войны костюженская клиника продолжала жить своей привычной жизнью. Румыния хоть и была в те годы союзницей гитлеровской Германии, хоть и задавали в ней тон собственные фашисты, никогда не пала так низко, чтобы истреблять душевнобольных людей (по мнению нацистов, человеческий мусор, отбросы), как это делали арийские сверхчеловеки из третьего рейха. Захватив Киев, гитлеровцы в срочном порядке расстреляли в Бабьем Яре душевнобольных из местной лечебницы еще до того, как начали истребление евреев.

В Костюженах уцелели больные и персонал, уцелели архитектурные ансамбли лечебницы. Кишинев же подвергся артиллерийским обстрелам, бомбардировкам и после войны лежал в руинах. Добротные постройки Костюжен служат до сих пор. Прочно стоят на своих фундаментах и башни, хотя, конечно, старые здания с каждым годом ветшают, приходят в упадок, продолжают рушиться.

Несомненно, самым знаменитым обитателем костюженской лечебницы душевнобольных был князь Мирский. В Кишиневе о князе Мирском клубились разговоры, как о легендарной личности. Поражал воображение немыслимый срок, проведенный князем Мирским в клинике. Попал на больничную койку еще до событий 1917 года, когда был совсем молодым человеком из состоятельной, даже аристократической семьи.

И всю жизнь, до глубокой старости (около семидесяти лет!) князь Мирский провел в юдоли скорби и страдания. Над Бессарабией проносились грозы истории: земля между реками Днестр и Прут входила то в состав Российской империи, то становилась провинцией Румынии, то опять, соединившись с СССР, провозглашалась Советской Республикой, то еще раз ее отвоевывали румыны во главе с Антонеску, то снова в жестоких, кровопролитных боях возвращались русские под руководством Сталина. И каждый раз каждое крутое установление новой власти в бессарабском крае называлось «освобождением от предыдущих угнетателей и оккупантов». Ни одно из этих освобождений, понятное дело, не добавило ни капли свободы князю Мирскому, пожизненному и неизменному обитателю и узнику Костюжен.

Согласно устному преданию, с юности князь Мирский был очень хорош собой, рослый, голубоглазый, влюбчивый, писал стихи, очень увлекался иностранными языками. С детства мальчик владел, наряду с русским, несколькими языками: французским, польским, румынским, которые освоил еще в семейном поместье. В гимназии к ним добавились латынь, древнегреческий, предусмотренные программой, а также выученные по бескорыстной любви к языкам, по велению страсти – итальянский, испанский… Всех языков и наречий не перечислить. Молва приписывала полиглоту князю Мирскому знание множества языков. В том числе и амазонского. Этот язык был изобретен лично князем Мирским, обожавшим амазонок и все, что с ними связано. На своем амазонском языке он посвящал возлюбленным амазонкам возвышенные стихи.

До меня доходили эти необыкновенно трогательные истории, но долгие годы мне ни разу не доводилось увидеть своими глазами этого ветерана лечебницы, хотя в Костюженах, что греха таить, случалось не так уж редко навещать коллег по работе, писателей, журналистов и, конечно, моего приятеля, философа Гену Зингера. Но однажды все-таки произошла у меня встреча с князем Мирским.

Помню, в солнечный летний день 1971 года направились мы на автобусе в Костюжены с Ихилом Шрайбманом, моим другом, еврейским писателем, проведать Иона Чобану, известного молдавского писателя и заодно нашего общего приятеля. (Лучший роман Иона Чобану – «Мосты» я перевел с румынского языка на русский.) Автобус катил по улицам поселка Костюжены, – южного пригорода Кишинева, утопающего летом в зелени, зимой – в сугробах. Его побеленные известью (с примесью синьки) одноэтажные домики окружены черешневыми, вишневыми, яблоневыми садами в уютных двориках. К утреннему пению птиц там, наверно, до сих пор примешивается петушиное кукареканье, лай собак.

Во всей Молдове поселок этот известен и славен своей ментальной клиникой. В просторечии слова «Костюжены» и «сумасшедший дом» стали почти равноценными по смыслу. Стоило человеку что-то учудить, отчебучить, странно выразиться, как ему с деланным сочувствием задавали вопрос: «Ты случайно не из Костюжен выписался?»

За высокой оградой под сенью деревьев – приземистые корпуса, каждый – с решетками на окнах, запорами на дверях, которые, впрочем, не бросаются в глаза. Двери этих корпусов не откроешь простым нажатием ручки. Они слушаются только ключа, который, как правило, в руках санитара.

На главной площади лечебницы, сразу за центральными воротами и перед административным корпусом, высился в ту пору монумент. Пьедестал, а на нем выкрашенная золотой краской фигура Ленина с простертой в сторону воли рукой. Здесь, на этом клочке душевнобольной земли, он, пожалуй, был более уместен, чем во многих других роскошных местах нашего безумного мира, где высились памятники этому кумиру.

Шрайбман шуток на эту тему терпеть не мог. Остерегался дать повод, чтобы его, не дай Бог, не заподозрили в нелояльности к власти. Он говорил, что если человек, занимающий высокий пост, – недостойная личность, все равно лучше не задирать его – из уважения к почтенному месту, которое он занимает. А время само разложит все по полочкам…

Я знал, что в самые трудные годы его жизни Ихил Шрайбман тоже лежал несколько месяцев в Костюженах. С тяжелым психическим расстройством. Сам я, конечно, не заговаривал с ним на эту деликатную тему. Но в тот день, когда мы с ним собрались навестить Иона Чобану, тема эта всплыла как-то сама собой. Безумие… Чему оно сродни? Грань гениальности, чудачества, одаренности? Убежище от невыносимого давления обстоятельств? Высший пилотаж мысли? Побег из обыденности? Укрытие от кошмаров жизни? Бредятина?

Нет, я вспомнил. Наш разговор о сумасшествии начался с того, что я упомянул о князе Мирском.

– Я знал его, – отозвался Шрайбман. – Я беседовал с ним!
Шрайбман стал рассказывать то, что я уже и сам знал. Выходец из дворянской семьи, высокий юноша-студент (блондин с голубыми глазами), свободно владеет дюжиной языков. В том числе и ивритом. Двуречье между Днестром и Прутом – Бессарабия оторвалась от молодой Советской Республики, воссоединилась с Румынией, и юный князь Мирский остался один-одинешенек в том же доме скорби, но оказался в другой стране. Вот такая петрушка – места не сменил, а страна поменялась.

Шрайбман напомнил, что в Костюженах князь Мирский жил при всех режимах и властителях: при царе Николае Втором, при королях Фердинанде, Кароле, Михае, под властью диктатора Антонеску и нацистских эмиссаров Гитлера… Наконец, при Отце Всех Народов и генсеках.

Князь Мирский, самый коренной обитатель Костюжен, обречен был провести в ней весь остаток жизни. Менялись хозяева лечебницы и всей жизни, менялись поколения медиков, больных, менялись даже формы безумия, содержание бредов, а справиться с грезами и наваждениями князя Мирского, с его амазонками никакая психиатрия не могла. Да и выписывать его было некуда: ни одной родной души не осталось.

Вместе с Ихилом Шрайбманом вошли мы через центральные ворота на территорию клиники, миновали площадь с памятником вождю, административное здание и по пустынной главной аллее, с обеих сторон обсаженной кряжистыми кленами, каштанами, акациями, направились к отделению, где находился на лечении Ион Чобану.

Вдали – посредине аллеи – показалась одинокая фигура высокого пожилого человека в темной фетровой шляпе, с черной кирзовой сумкой в одной руке и с палкой (посохом странника?) – в другой. Он двигался навстречу нам чуть шаркающей походкой.

– Вы знаете, – Шрайбман тронул меня за плечо, – кажется, это он… князь Мирский…

Не чаял я так быстро увидеть его. Мы поравнялись. Он был в некоем потертом подобии плаща, в старину это называли пыльником. Седая щетина покрывала его худое, с выразительными, крупными чертами лицо, из которого годы оказались бессильны вытравить аристократическую породистость.

Оба мы приветливо поздоровались с князем Мирским. Он ответил поклоном, галантно приподняв шляпу над головой.

– Простите, князь Мирский, куда направляетесь? – осведомился Шрайбман.
– В административное здание, – ответил князь. И добавил: – Я тут хожу с этой сумкой, куда врачи скажут, – из одного корпуса в другой. Ношу бумаги, направления, письма… Меня называют костюженским почтальоном.

Князь Мирский, которому ко времени нашей встречи было уже за семьдесят лет, рассказал нам, что когда был помоложе, ему поручали разносить почту не только по территории лечебницы. С увесистой почтальонской сумкой на плечах он пешком курсировал регулярно из Костюжен в Кишинев и обратно. Семь километров в один конец. С годами сфера его деятельности сузилась.

– Вы знаете все эти дороги? Номера, названия отделений?
– За долгие годы жизни я лежал тут во всех корпусах…
– В каком из корпусов лучше?
– В каждом из них – инферно… В каждом ад… Я прошел все девять кругов…

– А сколько вы знаете языков? – поинтересовался Ихил Шрайбман.
– Дюжину, наверно… Может быть, больше…
– Ивритом тоже владеете?
– Разумеется…

На языке Библии Ихил спросил:

– Ма нишма? Как дела?

На иврите князь Мирский печально ответил, что дела его идут неважно, потому что он в последнее время стал забывать испанский. Теперь, признался князь, он пришел к выводу, что ему надо поехать в Испанию, погрузиться в стихию испанского языка, чтобы достойно восстановить его в памяти.
– И вообще меня теперь зовут иначе…
– Как же вас величать?
– Дина.
– Но… это женское имя…

– Да, я стал женщиной, – спокойно пояснил князь, как нечто само собой разумеющееся. – Перенести такие страдания, какие достались мне, ни одному на свете мужчине не под силу… Мои немыслимые страдания сделали меня женщиной.

Полностью воспоминания Михаила Хазина можно прочитать на сайте:
http://club.berkovich-zametki.com/?p=1760
sadmin
 
Сообщения: 784
Зарегистрирован: Вт июл 10, 2007 2:09 am

Вернуться в Литературные страницы

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron